Земля  - Михаил Елизаров

– А что я сделал такого?

Пенушкин считал:

– Тридцать два, тридцать три…

– А то! Видели тебя на похоронах этого мужика из управы…

– Так это ж моя работа, Андрей Викторович! Я и сам не хотел, но Юра, то есть бригадир наш, попросил помочь, гроб опустить. А кто видел-то?

– Кто надо! – сварливо ответил Мултановский. – И доложили кому следует. А я не собираюсь из-за тебя ссориться с Никитой… История ваша расползлась! – Он с раздражением посмотрел на меня (будто это я трепался о ней на каждом углу, а не он с Чернаковым). – Поэтому как договаривались, Володя. Месяц ты поработал… Жень, – обратился к Пенушкину, – сколько у него набежало?

– Двадцать две?.. – задумался Пенушкин. Затем открыл дверь и спросил у коридора: – Сколько у Кротышева по деньгам вышло?..

– Чистыми? – отозвалась Тамара. – Семнадцать шестьсот!..

– Значит, двадцать, – щедро подытожил Мултановский.

Мне, очевидно, следовало после этой цифры благодарно склонить виноватую голову.

– Володя, ты знаешь, я к тебе отношусь со всей душой, но… – Мултановский поджал свои синие, похожие на рубцы губы.

– Держи, – Пенушкин тряхнул лохматыми тысячами.

Я взял из его руки деньги, сунул, не считая, в карман.

– Нужно расписаться?

– Ничего не надо, – отмахнулся Пенушкин. – Мы ж свои пацаны.

– А так, желаю тебе всего наилучшего, – сказал Мултановский. – Главное, не совершай подобных ошибок! Мой отеческий совет!

– От себя добавлю, – вмешался Пенушкин. – Поезжай лучше в Москву и найди работу повеселей! Нахуй тебе этот смурняк?

– Ну, бывай.. – подытожил Мултановский, на ходу теряя ко мне интерес.

– Спасибо, Андрей Викторович, – я пожал его холодную старческую кисть. Пенушкин, считая новую пачку, просто поднял руку, как индеец, – простился на расстоянии. Я вышел, уже придерживая дверь.

Кабинет Тамары был открыт, она, согнувшись в три погибели, натягивала ботфорты: одна нога в сапоге, вторая ещё в босоножке.

– Пока, Тамарочка, – сказал я игриво. – Буду скучать по твоей очаровательной улыбке.

Центнер подняла голову, фыркнула:

– Иди уже! Тоже мне герой-любовник выискался! А так и не скажешь, что роковой мужчина…

История с Никитой действительно “расползлась”. И виноват был я. Вместо того чтобы сохранить тайну и уехать, я, простодушный олух, проболтался Чернакову, сделал из Никиты, как сказал бы отец, посмеш-ш-шищ-ще…

В бытовке копари заранее знали, с чем я вернусь, – Юра, видимо, предупредил. Я ещё ничего не сказал, а дядя Жора уже сочувственно закружил, охая:

– Володя, как же так? За что? А почему?..

Я отвечал с напускной беспечностью:

– Да всё нормально! Я и договаривался на месяц!

Дядя Жора принял у меня полторы тысячи, поскольку сам вызвался мотнуться в киоск за выпивкой, – отметить мою отвальную.

Я не торопясь выпил чаю, мы поболтали с Юрой о политике, поглядывая в бормочущий новостями телевизор. Я предложил в подарок цветастый термос. Хотел и ботинки, но Юра отказался: – Не нужны – выбрось по-тихому где-нибудь, а тут не оставляй своего личного…

– Почему? Вдруг пригодится кому-то?

– Вот и я про то, – уклончиво сказал Юра и со значением посмотрел. Я сразу подумал про Антона и его истории о порчах.

На торце шкафа с прошлой недели появился календарь с умильным поросёнком, сложившим над плетнём розовенькие копытца. Я пригляделся к январю и подумал, что с момента моей ссоры с Никитой прошло всего-то меньше месяца – а казалось, пролетела маленькая зимняя жизнь, грустная и нервная…

Вскоре вернулись с участков Сурен и Витя. Сурен, в линялых байковых трениках, лёгкой курточке и вязаной шапке, с сизыми от щетины щеками, выглядел совсем как бомж. Устало присел на топчан, тараща выпуклые, чайного цвета глаза.

Витя переоделся и холил перед маленьким, в пятнах, зеркалом слипшиеся волоски, раскладывал их на лбу зубчиками, а Бондарь (повстречал у выхода дядю Жору и примчался на отвальную) нашёптывал ему о своих любовных похождениях.

– Всё успел, – тихо смеялся, – и в рот, и в шмоньку, и на пузо настрелять!..

В глубине души я радовался, что кладбище для меня закончилось. Подумалось даже, что неплохо бы на прощание заглянуть в контору к Антону с торжествующим “Выкуси!” – дескать, не оправдались прогнозы всяких “товарищей”…

Потом вспомнил, что Алина хотела поглядеть на загадочного козло-кролика. Проще всего было сфотографировать рисунок на телефон. Единственное – “моторолка” снимала нормально только при хорошем освещении.

Я одолжил у Юры лист бумаги, а вернувшийся с водкой и едой дядя Жора услужливо подточил кухонным ножиком облезлый карандашик. Расставил на столе алкоголь, сок, какую-то запаянную в целлофан мясную закуску. Кротко выслушал ремарку Юры:

– Дядь Жора, у тебя хавчик как с другой планеты! Я даже такой водки не знаю! Что ещё за “Хлебная”?

– Нормальная водка, – сказал дядя Жора сухо. – Пили, и никто не умер…

Я не хотел допоздна зависать в бытовке, поэтому махом опрокинул в себя сивушный стакан и стал прощаться.

– Всё? – уточнил Бондарь, когда я поднялся из-за стола. – Значит, не придёшь больше?

– Не знаю, – сказал я. – А нужно?

– В гости прыходы, – подал голос Сурен, и все заулыбались.

Витя вдруг подхватился:

– Мужики, я тогда его лопату прикольную себе заберу!

– Вованыч, мне лучше отдай… – смеясь, попросил Бондарь. – Я волшебное слово знаю. Поллю-у-уция!..

Скребнуло, что я ещё вроде не ушёл, а парни уже так беззастенчиво дербанят моё имущество. Хотя я и сам не понял, с чего решил, что “маша” уволенных озеленителей принадлежит мне, и вообще, почему я должен огорчаться – не всё ли мне равно, кто будет без меня ей копать…

– Не, такая корова нужна самому! – ответил.

Наплывали моросящие снегом мглистые сумерки. Я спешил к могиле Лилианочки Шульгиной на седьмой участок. Фонарика у меня не было, но я прихватил коробок спичек.

Поджигая сразу пучок из пяти или шести спичек, сделал пару-тройку снимков пентакля. Все предсказуемо получились нечёткими и тёмными. Тогда я накрыл изображение листом бумаги и начал заштриховывать карандашом. С каждым размашистым движением грифеля на бумаге свинцово проступали контуры кроличьей морды.

Стемнело. Время, которое за минувшие кладбищенские недели перестало быть тягучим, снова будто остекленело. В воздухе колебалась сладковатая вонь от сгоревших спичек. Пахло ещё чем-то непроявленным, тревожным.

Вдруг возникло ощущение, что кто-то стоит за моей спиной, наблюдает, как я шуршу карандашом. Я оглянулся, но ничего такого не увидел – тропинка, оградки. На миг вспомнился давний ночной поход на поселковое кладбище, старый памятничек безвестного Мартынова, сгоревшая спичка в моих пальцах, ожог и тычок невидимого в грудь…